Список немецких книжных бестселлеров уже полтора месяца не покидает редкий для них гость - теоретическая работа философа Евы фон Редекер (Eva von Redecker) "Эта тяга к жестокости: о новом фашизме" (Dieser Drang nach Härte: Über den neuen Faschismus).

В ней одна из ведущих исследовательниц Германии предлагает оригинальный и полемичный подход к пониманию фашизма, в основе которого, как полагает фон Редекер, лежат "ничем не сдерживаемые притязания на фантомную собственность".

Если судить по интересу, который у немцев вызывает книга, написанная с академической тщательностью и вниманию к деталям, идеи подчеркнуто левого и феминистского философа Евы фон Редекер предлагают новое понимание того, как связаны между собой ключевые политические проблемы современности.

DW поговорила с Евой фон Редекер о ее новой книге, необходимости нового понятия фашизма, проблемах либеральных демократий, а также "Альтернативе для Германии" (АдГ), президенте США Дональде Трампе и российском политическом режиме.

DW: В центре вашей новой книги - тяга к жестокости. Почему именно она, по вашему мнению, прокладывает дорогу к фашизму?

Ева фон Редекер: Я понимаю тягу к жестокости довольно двояко. В современном мире многим из нас кажется, что жизнь становится сложнее, дороже и просто суровее. Конфликты протекают в жестокой, ничем не ограничиваемой форме. В ответ на это массовое ощущение правая политика предлагает не смягчать многочисленные трудности повседневности, а презирать слабость и становиться на сторону сильного, чтобы не оказаться в уязвимой позиции. 

Для этого людям нужно доказывать самим себе собственную жестокость. Она подпитывается тем, что я называю фантомными притязаниями на владение вещами, явлениями, реальными или мнимыми, а также группами людей.  

Поскольку "нация", cемья, гендерные роли, права и свободы не могут по определению становиться чьей-то собственностью, у многих может возникнуть фантомная боль и ощущение, что их уязвили в легитимных притязаниях. Поэтому такие притязания на фантомную собственность защищаются с особой жестокостью. Отталкиваясь от этого, я как философ и пытаюсь дать определение новому фашизму.

"Фашизм - это защита фантомной собственности"

- Зачем вообще необходимо новое определение фашизма, если оно уже существует?

- Многие склонны считать фашизм единичным историческим событием в Европе 1930-1940-х годов, поэтому не дают ему конкретного определения как форме правления. Когда мы говорим о монархии или демократии - понятиях, которые объединяют весьма разнородные явления, то нам кажется, что мы можем их довольно просто распознать. Достаточно лишь указать, кто правит.

Для фашизма характерно не то, кто правит, а как именно правит. При фашизме правят таким способом, который приближает политическое управление к власти собственника. Иными словами, при фашизме больше не управляют, а распоряжаются уже без каких бы то ни было сдержек и противовесов.

Поэтому я предлагаю понимать фашизм следующим образом: фашизм - это защита фантомной собственности, обладающая разрушительной силой. Чрезвычайное положение, при котором вымышленный враг должен быть обезврежен или уничтожен. Такой мнимый противник якобы угрожает своими имущественными притязаниями, скажем, институту семьи или нации.

- Почему вам кажется, что современный мир оказался уязвимым перед фашизмом?

- Из-за отсутствия образа будущего. Когда пропадает долгосрочный горизонт планирования, то уже не так важно, в каком виде мир останется после нас. В таких условиях наибольшей силой становится способность к разрушению. На мой взгляд, эта черта абсолютно характерна для сегодняшнего дня. Она проявляется в новых империалистических войнах, цель которых не завоевание и подчинение, а попросту разрушение. Стремление к разрушению проявляется и в нашей продолжающейся зависимости от ископаемых видов топлива, несмотря на необратимые последствия для окружающей среды.

В своей книге я показываю, что стремление к разрушению заложено в основных институтах либеральных капиталистических обществ. А если конкретно, в институте собственности, которая обещает нам власть распоряжаться имуществом на свое усмотрение, включая право злоупотребления им.

Такое право злоупотребления - это демонстрация способности к разрушению. И если людям кажется, что они теряют способность распоряжаться чем-то, что они воспринимают как свое имущество, то через разрушение им удается как бы восстановить себя в статусе собственника.

"Фашизм - это сломавшееся либеральное общество" 

- Вы утверждаете, что либеральный демократический порядок, то есть порядок, основанный на правилах, является не только противоположностью фашизма, но и его исходной точкой. При каких условиях это происходит?

- Фашизм - это ломающееся или уже сломавшееся либеральное общество. Его распад происходит, когда перестают действовать правила, которые при функционирующем либерализме уравновешивают свободу одного и его притязания на собственность со свободой и притязаниями других.

Эти два компонента, стремление к обладанию собственностью и учет интересов других, поддерживаются законом и принципом равенства. Если общество больше не верит, что все люди равны и каждый имеет хотя бы минимальное право на защиту, уважение и достойную жизнь, тогда эти ключевые элементы либерализма разрушаются. При фашизме остается лишь собственнический импульс, который действует в условиях чрезвычайного положения.

И это происходит не случайно. Как оказалось, либерализм не в состоянии справиться с такими проблемами, как изменение климата или растущее социальное неравенство. Поэтому у многих возникает ощущение, что если они начнут учитывать других, то от их собственной свободы больше ничего не останется. Та небольшая сфера, где можно делать то, что хочется, поскольку это касается только cебя самого, кажется им теперь закрытой. 

- В своей книге вы также настаиваете, что фашизм - это не только реакция на многочисленные кризисы современности, но и конкретное политическое предложение. В чем именно оно выражается?

История эмансипации, по сути, привела нас в точку, где ни один человек больше не считается фиктивной собственностью. Каждый принадлежит самому себе. Тем не менее некоторые воспринимают эмансипацию - женщин, ЛГБТК-сообщества, национальных меньшинств, мигрантов - как утрату собственной свободы, то есть власть распоряжаться ими. Правая политика обещает вернуть эту фантомную собственность.

В современном мире очень мало стабильности - и это побуждает людей цепляться за такие обещания, чтобы удержаться за свой шаткий статус. Им кажется, например, что отказ от инклюзивной речи возвращает собственность над языком, а ужесточение миграционной политики - над страной. В такой логике даже принципиальный отказ от электромобилей в пользу двигателя внутреннего сгорания  - тоже своего рода защита фантомной собственности.

Разрушительными или фашистскими такие притязания становятся, на мой взгляд, когда для их защиты провозглашается мнимое чрезвычайное положение, потому что на эту фантомную собственность посягает какая-то отдельная социальная группа. Феминистки, трансгендерные люди, мигранты, экоактивисты, политические противники и так далее. И эта группа должна быть обезврежена или и вовсе уничтожена.

На мой взгляд, именно в этом и заключается разница между классической правопопулистской политикой и фашизмом. Авторитаризм стремится закрепить фантомную собственность, популизм направлен против реальных элит, а фашизм - против сконструированных образов врага. Причем почти всегда это более уязвимые, практически бессильные группы.

Фашизму нужна такая жертва, которая достаточно беспомощна, чтобы над ней можно было бы безнаказанно совершать насилие. Однако такая жертва представляется как могущественный агрессор, чтобы оправдать собственное насилие как акт самообороны.

"Нелепо думать, что фашистом был один только Гитлер"

- В Германии с большой осторожностью применяют понятие фашизма к современности, опасаясь, что это может привести к обесцениванию или преуменьшению преступлений исторического фашизма. Что вы думаете на этот счет?

- В большинстве случаев это представляется мне проявлением немецкого провинциализма. Мне понятно опасение, что за счет сравнения современных фашистских тенденций с историческим фашизмом можно якобы преуменьшить ужасающий масштаб зверств немецкой истории. Но нужно помнить, что, когда мы говорим о Германии в этом контексте, речь идет о Холокосте, а не фашизме.

Совершенно нелепо думать, что фашистом был один только Гитлер. Уже в 1930-е годы фашизм принимал разные формы в самых разных странах мира. Cамо понятие пришло к нам от итальянского фашизма, который, на мой взгляд, более продуктивен для сравнения с современными формами фашизма, чем немецкий. Следуя за Ханной Арендт, я бы называла Германию после 1941 года тоталитарным режимом, который выходит за рамки фашизма.

Сегодня мы имеем дело с волной ультраправой радикализации, которая охватывает практически весь мир. Действительно, наивно полагать, что понять ее суть и причины можно через исторические параллели или отграничение от одного примера Германии.

Во всем этом многообразии фашизма нужно искать его общие критерии и свойства. Размышлять о понятии фашизма - означает и ответить на вопрос, что не является его проявлением. Моя аналитическая задача как философа заключается не в том, чтобы назвать как можно больше явлений современности фашистскими, хотя я, безусловно, считаю некоторые тенденции таковыми. В книге я постоянно задаю вопрос - на чем вообще основывается наша характеристика фашизма? Откуда берется такая оценка?

Нам действительно нужно очень осторожно обходиться с навешиванием ярлыков, чтобы не обесценить наши самые сильные понятия. Если кто-то думает, что может добиться политического эффекта, только когда называет противника фашистом, он, возможно, уже проиграл. Тем не менее, если это действительно уместно, понятием фашизм можно и нужно пользоваться.

- Из недавнего опроса Politbarometer следует, что "Альтернатива для Германии" (АдГ) - самая популярная партия среди жителей ФРГ. АдГ ранее называли правопопулистской партией, затем - праворадикальной. В какой момент, на ваш взгляд, правый радикализм становится фашистским? И можно ли обратить радикализацию вспять?

- В тот самый момент, когда правый радикализм уходит от реальности в состояние чрезвычайного положения из-за мнимых угроз со стороны вымышленных врагов. АдГ нередко нагнетает у своих сторонников ощущение чрезвычайного положения за счет конспирологического мифа о либеральной элите, которая якобы целенаправленно открыла немецкую границу и переправляет в Германию мигрантов и беженцев, чтобы "заменить настоящих немцев". И это вполне фашистская логика. Здесь есть притязание на фантомную собственность - нацию, мнимая угроза - "заговор элит" и образ врага - "мигранты", которых нужно обезвредить, лишив гражданства или выслав из страны.

Мне кажется, что в такой ультраправой мобилизации многое уже нельзя обратить вспять. Но многое можно еще смягчить и хотя бы частично обезвредить, уменьшив приток новых сторонников. Я не думаю, что активная социальная политика автоматически сведет поддержку АдГ к двум процентам. Но с 20% жить все-таки гораздо легче, чем с 40%.

Поэтому немецкому обществу нужно чаще чувствовать, что равенство - это не пустое слово. Что социальные блага вроде системы здравоохранения доступны всем на равных условиях. Или что государственная бюрократия - это не какая-то хитрая игра, где легко ошибиться, проиграть и лишиться своих прав, а подлинная забота о благополучии граждан.

Мне кажется, что такой подход может предотвратить соблазн компенсировать собственное чувство беспомощности и страх оказаться на стороне слабого за счет фантомных притязаний.

"Политические устремления Трампа, очевидно, носят фашистский характер"

- В книге вы уделяете достаточно внимания американскому президенту Дональду Трампу и движению MAGA. В чем проявляются их фашистские черты?

- И хотя я считаю самого Дональда Трампа фашистом, общество в Соединенных Штатах нельзя назвать фашистским. В стране сохраняются элементы разделения властей, судебная система в определенной степени продолжает функционировать. Существует впечатляющая гражданское сопротивление, несмотря на репрессии со стороны центральных властей, как это было в Миннеаполисе.

Тем не менее политические устремления Трампа, очевидно, носят фашистский характер, даже если они кому-то кажутся мелочами. Например, атаку его администрации на права трансгендерных людей можно описать как защиту притязаний на фантомную собственность. Речь идет не о физической ликвидации людей, а разрушении их статуса как граждан, юридического права на гендерное самоопределение.

Это довольно типично: фашизм, как правило, нацеливается на те социальные группы, которые лишь недавно добились эмансипации, чтобы сделать саму идею лишения прав более приемлемой. Например, после прихода к власти диктатор Франко отменил право на развод и фактически заставил женщин вернуться к бывшим мужьям. Здесь же видится отчетливый элемент жестокости, который имеет явно фашистские черты.

Также и особый тип нового империализма Трампа - мегаломанский и разрушительный - кажется более близким к фашистской логике, чем классическое завоевание ради эксплуатации. Хотя и это, разумеется, не делает его лучше.

- Россия практически не упоминается в вашей книге, однако ваши отдельные интерпретации фашизма кажутся вполне применимыми к российскому политическому режиму. Можно ли назвать форму правления в РФ фашистской?

- Российскую Федерацию в ее нынешнем виде можно действительно рассматривать как один из показательных примеров нового фашизма, причем в сочетании с олигархическо-имперской формой власти. Жестокость российской власти более классическая, чем описанная в моей книге логика притязаний на фантомную собственность.

Далеко не секрет, что ультраправые движения по всему миру восхищенно смотрят на Россию и ее "защиту традиционных ценностей" как на пример и источник для вдохновения. Часто это объясняют тем, что Кремль финансово поддерживает ультраправых, но мне кажется, здесь имеет место реальное идеологическое притяжение.

Фашистские черты политической власти в России проступают яснее, если взглянуть на идеологически мотивированные мобилизации последнего десятилетия в контексте семейной политики и анти-ЛГБТ пропаганды. Наша возмущение и сопротивление России в значительной степени проходит по линии внешней политики. Прежде всего, в форме оправданной солидарности с Украиной, в войне , в которой мы видим имперское лицо России.

Однако тревожно, что представление российских властей о народе, состоящем из гетеросексуальных семей, преимущественно "титульной нации", придерживающемся "традиционных ценностей" и реакционных гендерных ролей, может в чем-то совпадать со взглядами значительной части немецкого электората.