Сергей Давыдов стал известен в России благодаря своим пьесам, которые ставили не только на родине, но и за границей. Одна из них под названием "Республика" получила особое упоминание в лонг-листе премии "Золотая маска". В 2022 году карьере Давыдова в России пришел конец - в апреле премьера его пьесы "Роналду никогда не догонит мою бабушку" под режиссурой Никиты Бетехтина была отменена "по техническим причинам". Четыре года назад Сергей Давыдов переехал в Германию, где и продолжает свою работу, его произведения активно переводят на языки по всему миру.

Писатель родился в Тольятти, как и герои его первого художественного романа "Спрингфилд". В нем два обычных молодых парня любят друг друга, пьют дешевое пиво по вечерам, работают за копейки и бегают голыми в ночи. Один из их поступает на учебу в Высшую школу экономики в Москве - там же учился и сам Сергей Давыдов. Роман "Спрингфилд" стал магистерским дипломом Давыдова, он дописал его уже после 24 февраля 2022 года. Эмиграции в Германию посвящена новая книга писателя "Мидвест" - она создана в жанре автофикшн и поступила в продажу 25 июня. В "Мидвесте" автор в поэтичной форме повествует об отношениях со своим немецким женихом Яспером, безденежье, насилии в лагерях для беженцев и вспоминает о России. В интервью DW писатель рассказал о причинах написания романа, русской и немецкой идентичностях, а также нежелании быть жертвой.

DW: Роман "Мидвест" выполнен в жанре автофикшн, что подразумевает рассказ автора о своей жизни. При этом произведение не обязано быть сугубо документальным, есть место художественному вымыслу. Как вы поняли, какие эпизоды из своей жизни использовать в работе, а какие детали лучше опустить?

Сергей Давыдов: Я провожу отбор на основании своего художественного чутья и понимания о том, что такое хороший художественный текст. Я не хочу быть профессиональной жертвой и всегда избегаю этого, поэтому не буду описать свою жизнь полностью. Для меня было моральным подвигом то, что я написал "Мидвест". Но его нужно было написать.

- Почему нужно было?

- Потому что пришел час. Я как-то пожаловался одной женщине-драматургу, что у меня не пишутся пьесы, а все они чистый фикшн. Она мне ответила: "Ты просто поживи". Я нажил достаточное количество времени материала. Написал "Мидвест" так, как я хотел. Это при этом скорее не литературное произведение, а арт-проект, потому что в нем много визуальных материалов. Это обязательная часть текста. Не знаю, как это переводить, но я и работаю не для того, чтобы заслужить любовь незнакомцев. Мне бы хотелось, чтобы меня любили и читали, но моя первоочередная задача - делать то, что я считаю честным и нужным.

- Рассказ о своем прошлом может привести к ретравматизации, повторному переживанию травмы. Беженцы постоянно вынуждены объясняться, оказываясь в компании с незнакомыми людьми. С каким чувством вы отдаете людям текст, полный боли и очень личных переживаний?

- Это большая дилемма. С одной стороны, я терпеть не могу по сто тысяч раз рассказывать о том, что больно и что не заживает. Некоторые вещи не заживают - время не лечит, время остужает. С другой стороны, человеческий опыт существует, и он должен быть описан. Для меня каждый раз большая проблема давать интервью и каждый раз сталкиваться в тексте с этой дилеммой. Но это приводит к зарождению поэтической формы, которая сама выходит. Я же не могу сесть, написать и подумать: "Мне это очень нравится, но я никому не буду показывать, чтобы об этом ни с кем не разговаривать". Это же тоже неправильно, слабачество. В моих действиях нет никакой стратегии. Почему в России лечит врач, если получает за это три копейки? Зачем-то он это делает. Так и у меня великого ответа нет - просто чувствую, что должен, и делаю. Я - автор, я описываю реальность, я описываю жизнь, я должен это делать.

- Вы упоминали, что не хотите быть профессиональной жертвой. Что имеете в виду? 

- Хочешь или не хочешь, а либо ей станешь, либо нет. Это случается как болезнь. Скорее дело в "профессиональной". Могу дать пример: спустя больше чем десять лет после того, как в Руанде произошел геноцид тутси, появился театральный проект "Радио "Ненависть". Его создатели построили на сцене кабинет пропагандистского радио, призывавшего к насилию и убийствам, заставили актеров разыгрывать роли людоедов и параллельно с этим пускали в переводе рассказы реальных свидетелей геноцида. Проект "Радио "Ненависть" стал суперуспешным, его показывали снова и снова, постепенно история перестала быть правдой, превратилась в фикшн. Постановка изжила себя уже на втором показе, но каждый раз жертв трагедии ужасно жалели. Я не хочу быть этим человеком, который спекулирует на горе миллионов и своем горе. Это не по-пацански.

- В "Мидвесте" вы много раз рассуждаете о своей идентичности. Вы часто называете себя "русским парнем". Что вы чувствуете, когда говорите и пишите, что идентифицируете себя как русский?

- Я не избегаю этого слова, потому что это факт обо мне. У меня нет другой идентичности, хотя если хочешь выжить в эмиграции, то в любом случае отрастает вторая. Особенно, если у тебя, как у меня, есть жених немецкий, то что-то появится. Тридцать лет я жил в России, эта страна меня сформировала, благодаря ей я стал автором "Спрингфилда" и более 30 пьес. Благодаря России, но не благодаря Владимиру Путину - это очень важно. Благодаря самым различным людям, которые меня окружали, - и это не российское правительство. Поэтому пусть все видят, что я этнический русский, гражданин Российской Федерации. И от гражданства России не буду отказываться до последнего - это не значит, что не приму немецкое.

- Появление второй, немецкой идентичности как-то влияет на русскую? Подавляет ли одна другую?

- Мне не кажется, что одно должно заместить другое - ты можешь расшириться. Я считаю, что меня становится в два раза больше. Я стараюсь следить за происходящим в России и общаться с друзьями, которые остались, но понимаю, что по возвращению просто в шоке буду. Но жить здесь как абсолютный немец я тоже никогда не смогу.

Несколько поколений моих предков - русские, жившие в Таджикистане. Поэтому у нас дома всегда было влияние таджикской культуры. Невозможно быть всем сразу и быть никем. Самоидентичность важна - это твоя культурная опора.

То же самое с религией - ты выбираешь. До 12 лет я был набожным ребенком. Но потом осознал свою гомосексуальность и прекратил отношения с церковью. Здесь же я хожу в евангелическо-лютеранскую церковь на протяжении четырех лет. Это еще помогает язык учить, когда поешь гимны.

- Эти изменения в самоидентичности радуют?

- Мне скорее некуда деваться. Это трудно - приходится делать столько дел, жить с непонятными людьми, работать как самозанятый и прочие мигрантские трудности. Кому это надо просто так? Мне все время мама говорит, что я уехал ради хорошей жизни, а я ей отвечаю: "Я уехал, потому что ко мне полиция ходит домой". У меня не было шансов заниматься тем, во что я верю. Без этого не существую. Если буду работать бухгалтером, то не буду существовать - проще напиться и прыгнуть с моста.