Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему эта война началась, почему она продолжается и каким может быть ее конец - когда и какой ценой. Я не выбирал войну, и никто меня туда не отправлял. Для меня война - это архаика, возвращение к логике грубой силы в то время, когда человечество говорит о колонизации Марса.

Но когда война уже пришла в мой дом, передо мной - человеком, который никогда не держал в руках оружия - встал вопрос выбора: остаться наблюдателем или стать участником. Мое решение пойти на фронт - это не столько про долг, сколько про возможность быть субъектом, а не объектом истории. Про право не быть жертвой обстоятельств.

Со временем война перестала быть для меня абстракцией и стала глубоко личной. Она уже превратилась в рутину, стала частью моей повседневной жизни. Я не замечаю в себе каких‑то глубоких психологических изменений - возможно, потому что они уже произошли и просто стали привычными. Я уже не очень представляю, как это - жить иначе.

Моя боль - это друзья, которых уже не вернуть, и разрушенные места из моего прошлого. Я вижу, что происходит в прифронтовых городах. Но особенно остро переживаю, когда атакуют Киев. После каждого обстрела я пишу близким одно и то же: "Как вы? Есть ли свет? Не холодно ли дома?"

Кризис пехоты

Людей разрушают не только сами бои. Несмотря на все разговоры о технологичности современной войны, внутри армии остаются проблемы, которые накапливались годами. И сегодня они начинают ломать людей быстрее, чем враг на передовой.

Массовые случаи самовольного оставления части(СОЧ) в армии появились не потому, что военные вдруг стали трусами или перестали быть патриотами. Причина в том, что люди в боевых подразделениях стали заканчиваться - физически и морально.

Сценарий всегда похож. Подразделению не дают возможность восстановиться. Время на позициях увеличивается до нечеловеческих сроков. Пополнения либо нет, либо оно не готово к тому, что его ожидает. После того как зимой 2023 года я получил ранение и меня эвакуировали, из моего взвода - из 30 человек - на позициях осталось лишь пятеро моих боевых товарищей. Остальные на тот момент были ранены или погибли.

После этого принимаются решения в стиле тактики "тушения пожаров". В пехоту перебрасывают водителей, поваров, минометчиков, зенитчиков, военных из подразделений обеспечения и ожидают, что они - без соответствующего опыта - будут удерживать рубежи. Но они тоже получают ранения, погибают или уходят с позиций - и то, что должно было решить проблему нехватки пехоты, лишь усугубляет ее.

Цена отсутствующих ротаций

Есть предел тому, что человек может выдержать. Если бы ротации происходили регулярно, людей на позициях меняли чаще, а условия службы были хотя бы немного более человеческими - мы бы не наблюдали на фронте той ситуации, которая сложилась сейчас. Мы часто требуем от солдата быть героем, но забываем дать ему возможность иногда быть просто солдатом - подготовленным, обеспеченным всем необходимым и хотя бы немного отдохнувшим.

Конечно, из-за массового применения дронов ротации на передовой стали значительно сложнее. Заход на передовые позиции и выход с них через "килл-зону", которая сегодня тянется на много километров от линии фронта, нужно продумывать как отдельную спецоперацию - с детальным планированием маршрутов, отслеживанием вражеских дронов и координацией с подразделениями радиоэлектронной борьбы. Однако при благоприятных погодных условиях ротации возможны - и жизненно необходимы.

Ведь когда пехотинец проводит на позиции в среднем по 60 суток (по сообщениям СМИ, рекорд пребывания на передовой сейчас составляет 472 дня - больше года и трех месяцев!), говорить об эффективности выполнения задач сложно. Уровень стресса там такой, что он буквально разъедает человека изнутри.

Неравномерное бремя войны

Да, война действительно стала гораздо более дистанционной. Беспилотники сегодня во многом выполняют функции поражения противника и постоянного контроля над полем боя. Это большой технологический шаг вперед.

Однако даже здесь есть проблема - это координация. Есть подразделения БПЛА, которые работают в тесной связке с пехотой. И есть те, кто действует автономно, ориентируясь преимущественно на собственные результаты. В итоге их работа не всегда соответствует тому, что в конкретный момент критически нужно солдату на земле.

В конечном итоге все сводится к тому, что линию обороны держат не технологии, не отчеты и не статистика поражений. Ее удерживают конкретные люди в окопах. И от того, как долго они смогут там оставаться - и оставаться боеспособными - напрямую зависит будущее страны. А этих людей катастрофически не хватает.

Я не специалист по критической инфраструктуре или бронированию от мобилизации. Но когда количество мужчин, получивших бронь от службы в армии, уже превысило миллион, а при этом в тылу ты видишь, как группа коммунальщиков призывного возраста по несколько дней красит небольшой мост, трудно избавиться от ощущения, что со справедливым распределением людей что‑то не так.

Иллюзия переговоров

Разговоры о мирных переговорах на фоне всего этого звучат для солдат совсем иначе, нежели для гражданских. Среди военных, с которыми я общаюсь, мало кто видит в них реальную перспективу для Украины. Новости о возможном прекращении огня лишь создают иллюзию, которая слабо соотносится с тем, что происходит на поле боя.

Для людей же, далеких от фронта, сообщения о встречах переговорщиков создают впечатление, что мирный процесс уже запущен - будто развязка ближе, чем вчера. Появляется ощущение некоего "перелома" - приближения мира или хотя бы перемирия. Но для тех, кто непосредственно находится в зоне боевых действий, не меняется ничего: артиллерия работает так же, штурмы продолжаются, дроны летают, люди гибнут.

Я очень хочу ошибаться. Хочу как можно быстрее вернуться к своей семье. Но пока реальность выглядит так, что эта борьба продлится еще долго. 

После полномасштабного российского вторжения в Украину в феврале 2022 года журналист DW Константин Гончаров, как и многие украинцы, добровольно присоединился к ВСУ и с тех пор воюет на фронте. Это его личный рассказ о четырех годах войны.